Знакомое побережье было загромождено плоскими довольно толстыми

ЗАМЕРЗШЕЕ МОРЕ: Знакомое побережье было загромождено плоскими довольно толстыми

У побережья Одессы замерзло Черное море. Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами, светящимися на. В Александровске было теплее, но ненамного. Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами. Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами,(какими?) которые светились на месте обломов.

У нас зима устанавливалась медленно, неохотно. Долго опадали желтые листья. Долго чернели обнаженные деревья, не отличаясь цветом своим от осенней земли, тугой и холодной, еще не покрытой снегом. Но вот наконец распространялась весть, что каток в городском саду замерз. Этим шпеньком выковыривался первый снег, набившийся в скважины пластинок.

Затем коньки вставлялись особым шипом в эту скважину, круто поворачивались и прикручивались к ботинку особыми цапфами. Для большей надежности сквозь косые прорези в задней части коньков пропускался ремешок и туго затягивался на самую последнюю дырочку.

После этого, чувствуя, как увеличился мой рост, я неуклюже шел из жарко натопленной раздевалки по морозно громыхающим дощатым сходням на опасно блестящий, еще неиспорченный зеркальный лед. Шатаясь с непривычки и хватаясь руками за легкие от мороза сосновые перила, я съезжал на ледяное поле катка, отражавшее электрические лампочки, развешанные над главной площадкой катка, над его аллеями и глухими закоулками, где было все же темнее, чем в других местах, и присутствовало что-то любовное.

Почти пустой каток быстро наполнялся. Играл духовой оркестр, и его парадные такты отражались от больших домов центральной части города. Одной рукой она держалась за спинку стула-саней, а другой, спрятанной в муфточку, балансировала и, увидев меня, замахала этой маленькой меховой муфточкой.

Мы поздоровались, и она, не без усилия оторвавшись от спасительного стула и найдя опору во мне, протянула мне свои руки. Одна моя рука влезла в теплое гнездышко ее муфты и осторожно пожала там ее слегка влажные теплые пальчики, вынутые из варежки.

Потом я сжал и всю кисть ее руки, показавшуюся мне нежной, беспомощной, как еще неоперившийся птенчик. Скрестив руки, мы ритмично катались по кругу, стараясь попадать в ногу, и когда оказывались под голой электрической лампочкой, то наши тени исчезали, а потом снова появлялись, но уже с другой стороны, иногда двоились, троились, превращаясь в теневую звезду.

А духовой оркестр играл волшебно-печальный вальс, и такты, которые мягко отбивал пыхтящий турецкий барабан, улетали за предел катка, отдаваясь в бриллиантово освещенных витринах Дерибасовской. И в душе моей было нечто такое щемящее, что я готов был заплакать от счастья, а потом, провожая ее домой, чувствовал запах ее шерстяной шубки с котиковым воротником, слегка надушенным каким-то знакомым цветочным одеколончиком, свежим, как весенний сад, и мы сжимали в муфте влажные ладони друг друга, сплетали пальцы, и я нес на ремешке ее коньки вместе со своими, и коньки наши звякали друг о друга, а по тротуару звонко стучали и царапали плитки лавы наши каблуки с врезанными в них стальными пластинками, и я видел искоса ее розовое, как крымское яблочко, лицо и чистенькое, хорошенькое ушко, выглядывающее из завитушек волос, слегка тронутых инеем.

Как некогда написал Фет: Но ей было, кажется, не более пятнадцати. Может быть, даже четырнадцать. Не помню уже, как ее звали. Замерзшее море Знакомое побережье было загромождено плоскими, довольно толстыми льдинами, светящимися на месте обломов зелено-голубым стеклом черноморской воды; сверху они были сахарно-белые, и по ним можно было шагать не скользя; но трудно было перелезать с одной вздыбленной льдины на другую; иногда приходилось садиться на поднятый край одной льдины, спуская ноги на другую, или же прыгать, упираясь одной рукой в обломанный край, на вид хрупкий, а на самом деле крепкий, как гранит.

По этому хаосу нужно было идти довольно долго, прежде чем нога ступала на ровное поле замерзшего до самого горизонта моря. Впрочем, по этому на вид ровному ледяному пространству идти было нелегко: До самого горизонта под ярким, холодным солнцем, сияющим, как ртутная пуля капитана Гаттераса, блистала нетронутая белизна соленого, крупно заиндевевшего льда, и лишь на самом горизонте виднелись иссиня-черная полоса открытого моря и силуэт вмерзшего в лед иностранного парохода-угольщика.

Под ногами гремел лед, давая понять, что подо мною гулкое, опасное пространство очень глубокой воды и что я шагаю как бы по гулкому своду погреба, мрачная темнота которого угадывалась подо мною в глубине. Я помню скопления белых пузырьков воздуха, впаянных в толщу льда, напоминавшие ландыши. Надо всем этим синело такое яркое небо и стояла такая высокая, неестественная тишина и таким нежно-розовым зимним цветом был окрашен берег Дофиновки, безукоризненно четко видневшийся сквозь жгучий, хрустальный воздух, от которого спирало дыхание и мохнатый иней нарастал на краях верблюжьего башлыка, которым была закутана моя голова поверх гимназической фуражки, что четырнадцать градусов мороза по Реомюру казались температурой, которую немыслимо выдержать ни одному живому существу.

Однако вдалеке на ледяном поле кое-где виднелись движущиеся человеческие фигурки. Это были горожане, совершающие свою воскресную прогулку по замерзшему морю, для того чтобы поглазеть вблизи на заграничный пароход.

Лазурная тень тянулась от каждого человечка, а моя тень была особенно ослепительна и велика, переливаясь передо мной по неровностям ледяного поля и перескакивая через торосы. Наконец я добрался до кромки льда, за которой в почти черной дымящейся воде стоял громадный темно-красный корпус итальянского угольщика с белым вензелем на грязно-черной трубе, вензелем, состоящим из скрещенных латинских букв, что придавало пароходу странно манящую, почти магическую притягательную силу.

Очень высоко на палубе стоял итальянский матрос в толстом свитере, с брезентовым ведром в руке и курил длинную дешевую итальянскую сигару с соломинкой на конце, а из круглого отверстия — кингстона с высоты трехэтажного дома непрерывно лилась, как водопад, вода из машинного отделения, оставляя на старой железной обшивке уже порядочно наросшие ледяные сосульки.

Итальянский матрос махал кому-то рукой, и я увидел две удаляющиеся к берегу фигурки, которые иногда останавливались и, в свою очередь, махали руками итальянскому матросу. За ними тянулся двойной лазурный след салазок, которые они тащили за. Погуляв по кромке льда и налюбовавшись итальянским угольщиком, я отправился обратно. Солнце уже заметно склонилось к западу, за город, за белые крыши со столбами дыма, за синий купол городского театра, за памятник Дюку.

Мороз усиливался с каждой минутой. Я машинально шел по длинному двойному следу салазок и вдруг уже совсем недалеко от берега увидел на поверхности косо вздыбленной льдины с зеленым обломом какую-то надпись, глубоко и крупно вырезанную чем-то острым, возможно, концом железной тросточки из числа тех, что любили брать с собой на воскресную прогулку наши мастеровые и рабочие заводов.

Может быть, они сами делали для себя эти железные тросточки с круглой рукояткой. Впервые в жизни я прочитал на льдине сочетание не вполне понятных для меня слов: Что бы могло значить это заклинание, в один миг как бы приблизившее меня к людям всех стран? Прыгая с последней льдины на обледеневшие камни берега, я увидел трех пограничных солдат в башлыках и фуражках с зелеными околышами, которые карабкались по острым торосам, направляясь к итальянскому пароходу.

Розовое солнце блестело на кончиках их вороненых четырехгранных штыков с ложбинками для стока крови. У них был вид опоздавших людей. Даже отец, который в моем представлении был нравственно выше всех людей в мире, вдруг оказался в присутствии доктора Флеммера неуверенным в себе человеком с ординарной внешностью и робкими манерами. Я сразу понял причину робости папы: Впрочем, для меня папа не пожалел бы никаких денег. Как бы прочитав его мысли, доктор Флеммер, вытирая руки полотенцем, сказал с сильным немецким акцентом, что первый визит стоит два рубля, а последующие по рублю, не считая чаевых ассистентке-горничной и материалов.

Затем, онемев от ужаса, я взгромоздился на зубоврачебное кресло, прижал затылок к двум кожаным подушечкам, а Флеммер стал нажимать ногой в хорошо вычищенном штиблете на какой-то кривой рычаг с педалью, и я стал толчками подниматься вверх, видя, как вместе со мной подымается стакан с дезинфицирующей водой бледно-сиреневого цвета и особая, какая-то весьма научная плевательница, к красному стеклу которой прилип клочок мокрой гигроскопической ваты, оставшейся, по-видимому, от предыдущего пациента.

В обморочной тишине кабинета звонко тикали часы. Затем я уловил страшное слово, произнесенное с еще большим презрением: При этих словах папа вздрогнул, но Флеммер успокоил его, сказав, что платиновая пломба будет стоить вместе с работой всего восемь рублей, то есть ненамного дороже серебряной. Помню покрасневшие веки добрых папиных глаз и его решительное согласие на восемь рублей, в котором чувствовалась самоотверженная решимость не жалеть никаких денег, а если нужно, то даже обратиться в кассу взаимопомощи, лишь бы сохранить зуб своего мальчика.

Метеорологические наблюдения на станции "Ледниковый щит" вместе с гораздо более обширными наблюдениями станции "Ледяной центр" Вегенера производившимися тремя опытными исследователями позволили впервые дать точную картину зимних климатических условий на поверхности Ледникового щита. До этого метеорологические наблюдения на Щите производились только летом во время единичных пересечений Гренландии. В нашем издании мы даем полный перевод книги Скотта, добавив схематическую карту Гренландии, на которой показаны все маршруты пересечений Ледникового щита до г.

Фон На расстоянии километров от Лондона и Нью-Йорка все еще продолжается ледниковый период. Этот ледниковый щит занимает 1 квадратных километров, что примерно равняется Англии, Шотландии, Уэльсу, Франции, Италии, Голландии, Бельгии и Норвегии, вместе взятым.

В течение миллионов лет снег, выпадавший в центральной части Гренландии, не успевал полностью растаять. Он все нагромождался и нагромождался, удерживаемый, подобно муке в глубокой тарелке, кольцом прибрежных гор. Весь снег, за исключением верхних слоев, спрессовался в плотный лед. Вдоль медиальной Медиальная линия - линия, делящая какую-либо геометрическую фигуру на две равные по площади части; средняя линия линии толщина льда достигает, вероятно, метров. Покоясь на каменном основании, ледник образует волнистое плато, над которым выступают отдельные вершины высотой в метров над уровнем моря, понижающееся подобно нашей куче муки к краям.

Там, стремясь излиться наружу, твердая вода прокладывает себе путь сквозь горные ущелья. Концы этих ледников отрываются и падают в море, образуя айсберги. Так Ледниковый щит регулирует свой ледовый баланс. Это одна из причин, по которой его размеры не увеличиваются.

Северный берег Гренландии находится в шестистах пяти десяти километрах от полюса. Ее южная оконечность лежит на шестидесятой параллели - широте Шетландских островов и Ленинграда. Хотя Гренландия расположена сравнительно близко от густо населенных стран северного полушария, она совершенно отлична от них и безразлична для. Жизнь на Ледниковом щите невозможна. Там нечего есть; вода повсюду, но ни од ной капли, чтобы напиться. Нет даже микробов в воздухе. Время от времени какая-нибудь перелетная птица забирается туда и умирает, как подчас приходится птицам умирать среди океана или в пустыне.

Но ледяной покров не уничтожает трупа. Он сохраняет его, погребает, приобщает к своему холодному бессмертию. Он ничего не разрушает, кроме жизни.

ЗАМЕРЗШЕЕ МОРЕ

Коренные обитатели Гренландии - эскимосы, или гренландцы. Они живут в раскиданных вдоль побережья поселениях, в каждом из которых несколько семей, и добывают себе пропитание в море. Если только их не заставляет необходимость, они никогда не забираются на Ледниковый щит. Он населен - или был населен в дохристианские времена - злыми духами. Во всяком случае, там нет тюленей.

Эскимосы чрезвычайно практичные и нетребовательные люди, стремящиеся лишь к тому, чтобы их животы были набиты и чтобы время от времени им удавалось хорошо поохотиться. Поэтому они и выжили. Примерно около года н. В течение четырех столетий - такой же период отделяет нас от эпохи королевы Елизаветы - они пытались возделывать узкую прибрежную полосу земли.

Одно время в Эстербюгде и Вестербюгде Жили и трудились три тысячи христиан. Они строили каменные дома и церкви. У них были овцы и крупный рогатый скот. Но колонисты все умерли, оставив после себя лишь развалины и скелеты. На сколько нам известно, они никогда не решались проникнуть на Ледниковый щит. Первая серьезная попытка исследования щита была предпринята лишь восемьдесят лет. Пионеры, пересекшие огромное белое пятно, сделали наброски той картины, изображению которой посвящена настоящая книга.

Нансен впервые пересек Ледниковый щит от берега до берега, затем туда проник Норденшельд Норденшельд Нильс Адольф Эрик - шведский полярный исследователь. Совершил много экспедиций в Гренландиюи не сколько сегментов Щита было отсечено. Во время этих путешествий исследователям приходилось запасаться всем необходимым, везя с собой все, что нужно для поддержания жизни - пищу, одежду, топливо, кров. Естественно, такие экспедиции совершались преимущественно в наиболее благо приятное время года, и никто не знал, что представляла собой середина Ледникового щита в середине зимы.

Для того чтобы это установить, в г. Одна состояла из немецких ученых, и ею руководил профессор, которому шел пятидесятый год. Руководителем второй экспедиции, состоявшей из четырнадцати человек, чей средний возраст равнялся двадцати пяти годам, был английский студент. Оба руководителя своей главной задачей считали организацию станции на медиальной линии Ледникового щита или вблизи от нее; станция должна была функционировать целый год.

Оба в основном достигли цели. Одна экспедиция кончилась трагически. Другая, после множества лишений и тревог, благополучно завершила работу. Эта книга почти исключительно посвящена одной из них - Британской арктической экспедиции по изысканию воздушной трассы под руководством Джино Уоткинса.

Дать картину страны ледникового периода и жизни там современных людей мне облегчили два обстоятельства. Я смог использовать дневники, которые вели разные люди в то самое время, когда они находились на Ледниковом щите. А я сам был одним из участников экспедиции. Поэтому я могу дать пояснения в тех случаях, когда это необходимо. Отрывки из дневников составляют наиболее важную часть книги, и я должен на них несколько остановиться.

Я ручаюсь за то, что они подлинные и неприукрашенные. За исключением нескольких мелких исправлений ошибок в орфографии и пунктуации - вполне естественных в тех условиях,- они приведены точно в таком виде, в каком писались карандашом при свете свечи, в палатке, закоченевшими пальцами, со слипающимися от сна глазами, в ожидании, пока сварится ужин или просохнут носки.

Теория "глобального потепления" встречает реальную жизнь (alexsword)

Записи делались не для опубликования. Они представляли собой непосредственные впечатления данного момента, выраженные без особой заботы об общепринятом стиле, нередко синтаксически неправильно - наспех на царапанные заметки о мыслях, чувствах и событиях дня. Я позволил себе лишь две вольности: Последнее сделано ради того, чтобы не создать ложного впечатления. В отсутствии женщин мужчины употребляют непристойные слова, играющие роль предохранительного клапана, и постепенно это входит у них в бессмысленную привычку.

В этом нет ничего постыдного, но у читателя, сидящего у себя дома в кресле, могло бы сложиться неправильное мнение. Я заменял ругательства более приличными словами, выделяя их разрядкой, чтобы признаться в допущенной вольности. В тех случаях, когда требовались немедленные пояснения, я давал их в квадратных скобках. Интересно поразмыслить над тем, почему люди, писавшие в таких трудных условиях, давали чрезвычайно подробный отчет о событиях, о которых достаточно было бы упомянуть в нескольких словах.

Я думаю, эти записи являлись выражением естественного стремления поделиться своими переживаниями с кем-нибудь одним: В сущности, они являлись проявлением тяги к уединению. Но стало уже избитой истиной, что пустынность имеет мало общего с уединением. Там у нас было гораздо меньше возможностей для уединения, чем в обычной жизни. Мы спали, пробуждались, одевались, варили пищу, ели, путешествовали.

Естественные потребности мы отправляли на расстоянии десятка сантиметров друг от друга. Мы вели почти стадный образ жизни. Уединение являлось нам лишь в сновидениях или мечтах, либо, в несколько иной форме, когда мы писали дневники.

Они носили глубоко личный характер. Должно было пройти немало времени, должны были окрепнуть узы дружбы, чтобы я получил, наконец, возможность опубликовать выдержки из.

Один дневник велся в обстановке одиночества и уединения. Огастайн Курто описывает день за днем пять месяцев, которые он провел один на расстоянии километров не только от ближайшего человека, но вообще от ближайшего живого существа. Я попросил разрешения использовать эти интимные записи, затем попросил дневники у других участников экспедиции.

Не без колебаний, но в то же время охотно они предоставили их в мое распоряжение. Моя книга не является ни научным, ни историческим трудом. Она задумана и не как книга о путешествии в обычном смысле слова. Это эскизное изображение на фоне Ледникового щита молодых людей среднего уровня по образованию, традициям и силе воображения. Первые впечатления Впервые Ледниковый щит мы увидели в кристально ясное и безветренное утро лета г. Хотя уже совершенно рассвело, было еще очень рано - пять или шесть часов утра.

Мы вышли на палубу и жадно вглядывались в белый Ледниковый щит и сдерживающие его темные горы. Перед нами была земля, к которой мы стремились, вначале борясь со штормами Северной Атлантики, а затем прокладывая себе путь сквозь паковый лед на перегруженном и переполненном людьми корабле. Это была та сцена, на которой в течение целого года нам предстояло быть ведущими актерами, совершать большие путешествия на собаках, пешком, в открытых двухместных самолетах и на маленьких шлюпках.

Каждый из нас, четырнадцати участников, в тайниках души приготовился к проверке своих личных качеств, к упорной борьбе, к лишениям и опасностям. И все это выпало на нашу долю. Было так тихо, что ландшафт казался нарисованным.

В движении находился только "Квест" да бесшумные, расходящиеся под острым углом волны за его кормой. Над поверхностью тихого фьорда, защищенного мысом от океанского волнения, мирно выступали айсберги, подобно водяным лилиям в пруду. Но то был пруд, в который смотрелись исполины - стремящийся вперед белый Ледниковый щит и крутые черные горы, сдерживающие. Ледниковый щит вытянулся к морю двумя рукавами. Левый, южный рукав круто обрывался к бухте, тут и там образуя отвесные утесы.

Его можно было сравнить с замерзшими речными порогами или водопадом. Он имел трагический и угрожающий вид. Время от времени от него с оглушительным грохотом отрывалась глыба льда величиною с дом и со страшным плеском падала в воду, вздымая разбегавшиеся волны, на которых покачивались корабль и все плавучие айсберги.

В чудесный день нашего прибытия это были единственные громкие звуки и стремительные движения. Второй рукав не производил такого сильного впечатления. По долине среди голых скал он вытянулся к морю, но до самого берега не доходил.

Этот правый ледник, по-видимому, представлял собой более доступную дорогу к центру Ледникового щита - белой пустыне, терявшейся вдали. Находясь на уровне моря, мы почти не могли различить эту белую пустыню, так как ближайшие крутые склоны скрывали все остальное. Горы, сдерживающие Ледниковый щит, производили величественное впечатление - такие они были дикие и голые. Впрочем, растения там имелись, и даже разнообразные; они укрывались в маленьких защищенных долинах или же теснились вокруг горных озерков на узкой прибрежной полосе.

Но с корабля мы не могли их увидеть. Мы видели только лед и камни, воду и небо. Картина может показаться унылой. Но это было совершенно не. Конечно, Ледниковый щит вырисовывался холодной белой линией на фоне голубого неба. Но ближе, где лед разламывался на глыбы, и особенно там, где плавал в прозрачной воде, он сверкал всеми красками, подобно драгоценностям - изумруду, аквамарину, бирюзе и перламутру.

Мы никогда не подозревали, что существует столько, оттенков зеленого, синего и фиолетового. Эти нежные тона сочетались между собой так, что наилучшим образом гармонировали с господствующим черно-белым фоном.

А весь мир казался таким спокойным и светлым. То была страна чудес. Но нас ждала работа. Мы трудились с бешеной энергией, разбившись на ночную и дневную смены, иногда по две смены подряд, возбужденные новизной обстановки, используя пре красную погоду. Мы разгрузили корабль, построили барак, установили радиомачты, совершили рекогносцировки Мы вошли в бухту 26 июля. Через две недели мы были готовы вы ступить в первые маршруты. Нас прибыло четырнадцать человек. Руководителем явился Джино Уоткинс.

Ему было в то время двадцать три года, на два года меньше среднего возраста всех участников партии. Он совершил уже две экспедиции на север. Во время одной из них, на Лабрадор, я его сопровождал. Огастайн Курто также бывал раньше в Арктике, правда, только летом. Спенсер Чепмен изучал птиц в Исландии. Джон Раймил был уроженцем Австралии. Хемптон, Рили, Стефенсон и Уэйджер недавно окончили Кембриджский университет.

Большинство участников экспедиции первым делом должно было приступить к топографической съемке - с небольших шлюпок или самолетов - побережья к северу от бухты. Лемону предстояло остаться в Базовом лагере и поддерживать с ними связь по радио. Остальные пятеро - Мартин Линдсей, Квинтин Рили, доктор Бингхем, Джон Раймил и я - получили задание отправиться на нартах на Ледниковый щит иорганизовать Центральную метеорологическую станцию.

Первое дежурство на станции будут нести Мартин и Квинтин. Во время этого путешествия мы получили первое представление о Ледниковом щите. Он ввел нас в заблуждение. Пройдя некоторое расстояние и поднявшись до высоты в полторы-две тысячи метров по достаточно пересеченной местности, при достаточно холодной погоде, встретив достаточно затруднений, мы решили, что узнали и преодолели тяготы и лишения ледникового периода. Пожалуй, мы не заблуждались, но лето в ледниковый период, вероятно, бывало довольно приятным - во всяком случае, если не приходилось путешествовать.

Мы были введены в заблуждение, ибо не могли себе представить, что через три месяца условия станут совершенно иными и что перемена произойдет с такой потрясающей внезапностью.

Там они попрощались с нами и вернулись к кораблю, чтобы подготовиться к плаванию на шлюпках и полетам на самолетах. Когда они покинули нас, мы стояли среди груды ящиков, мешков и скатанных палаток, извивающихся связок альпинистских веревок, кучи потягов и постромок и двадцати восьми почти незнакомых эскимосских собак, составлявших наши четыре упряжки.

Только мне одному приходилось раньше ездить на собаках. Джон Раймил был опытным лыжником, но остальные трое имели дело со снегом лишь как обыкновенные горожане. Перед нами, подобно древней лестнице великанов, тянулся все вверх и вверх ледник, который вел к собственно Ледниковому щиту. Но ледник был круче самой крутой лестницы. Весь снег растаял, и на поверхность выступил голый лед - твердый, местами с остроконечными выступами и все же очень скользкий.

Грузы надо было рассортировать и распределить по нартам. Их достоинство заключается в том, что они двигаются, подобно ящерицам, через неровности почвы, легко поворачиваясь, наклоняясь и скользя, как по волнам. Достичь этого можно лишь в том случае, если груз на нартах правильно распределен и привязан достаточно крепко, чтобы выдержать резкие толчки.

Необычные хозяева, не знавшие строгих порядков каждой упряжки, должны были запрячь собак и - самое худшее - надеть им ботинки - маленькие брезентовые мешочки, привязывавшиеся к лапам для защиты от острых игл голого льда. Мы поднялись сегодня в шесть часов утра и лишь незадолго до полудня двинулись, наконец, в путь, беспрестанно подталкивая нарты; мы двигались под аккомпанемент громких криков, шелестящего топота обернутых в брезент лап, скрипа и скрежета нарт, взбиравшихся и скользивших среди ледяных бугров.

Однако записи в дневниках, сделанные в этот вечер, не говорят о том, чтобы кто-либо из нас был охвачен паническим страхом. За весь день прошли километра четыре по очень сильно пересеченной местности и остановились на ночь у подножия крутого ледяного утеса, где нас застиг дождь, прежде чем мы успели разбить лагерь". Крутой склон передней части ледника, почти что ледопад, впоследствии вежливо именовался в печати "Пугало-стеной".

На этот раз нам потребовалось два дня, чтобы взобраться по нему, причем мы все вместе тащили в один прием нарты с половинным грузом, толкая их сзади или становясь на четвереньки и впрягаясь вместе с собаками. Но погода была теплая, и когда хотелось пить, мы могли найти воду; если нам случалось останавливаться, мы могли спокойно отдохнуть; во время холодов ни то ни другое удовольствие недоступны.

Выше "Пугала" на льду лежал мокрый, усеянный лужами снег. Как ни изнурительно было продвижение, Ледниковый щит пока не пускал в ход своих главных ресурсов - мороза и ветра. Но он пользовался другими. Лед был еще относительно нетолстый. Медленно двигаясь по неровной поверхности каменистого ложа, он разрывался, образуя трещины, многие из которых прикрывал тонкий слой снега.

На пути нам встретились два отдельных лабиринта трещин, и понадобилось еще три дня, чтобы мы смогли отыскать путь среди них, маркируя до рогу красными флажками. Все это время прибрежные горы находились сбоку или совсем близко позади. Миновав трещины, мы водрузили особенно большой красный флаг на трехметровом бамбуковом шесте. Впоследствии это место назвали "Склад большого флага". Оттуда мы могли двигаться прямо и сравнительно быстро в нужном нам направлении. Идя вперед, но время от времени оглядываясь, мы видели, как горы постепенно, одна за другой, исчезали за горизонтом.

Через день мы не видели уже ничего, кроме снега и нашей маленькой партии. Повсюду вокруг небо опускалось к белому горизонту. Выпуклая поверхность Ледникового щита скрыла от нашего взора землю, подобно тому, как кривизна Земного шара скрывает ее на море.

Я описываю наше путешествие очень кратко. То был лишь летний маршрут, едва ли служивший более показательной про бой наших сил, чем любая трудная экскурсия во время каникул. Подлинный интерес появляется с наступлением зимы, характерного для Севера времени года. Но чтобы читатель лучше понял последующие путешествия, надо теперь же кое-что пояснить. Местоположение будущей станции на Ледниковом щите было рассчитано таким образом, чтобы она находилась в точке пересечения проектируемой воздушной трассы с осью Ледникового щита.

От Большого флага за трещинами мы держали путь внутрь Гренландии к этому пункту почти так, как ведут навигацию на море, прокладывая курс по компасу и внося поправки с помощью астрономических наблюдений. Джон Раймил исполнял обязанности штурмана, пользуясь при определении долготы и широты теодолитом и радиоприемником для приема сигналов точного времени. Ему помогал Мартин Линдсей. Квинтин Рили был метеорологом, Бингхем - врачом и, как моряк, мастером на все руки.

На мою долю выпало собачье хозяйство и общее руководство. Но то, что раньше являлось моим секретом, уже давно стало общим достоянием. На Ледниковом щите, лишенном всяких ориентиров, погонять собак означало лишь тщательно следить, чтобы упряжки шли в одну линию. Все обязанности погонщика сводились к тому, чтобы сдвинуть с места свои нарты, крепкой руганью заставляя собак приняться за работу, время от времени распутывать постромки и самое утомительное не давать тяжело нагруженным нартам опрокинуться на волнах снеговых заструг.

Через каждые восемьсот метров мы маркировали дорогу красными матерчатыми флажками, прикрепленными к метровым бамбуковым палкам. Нам стоило большого труда устанавливать флажки точно по прямой линии и в правильном направлении. Мы следили за тем, чтобы они держались прочно, заколачивая их в фирн, твердый, почти как мел, и воздвигая вокруг основания небольшой холмик.

Book: Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона

Я определил, что на установку каждого флага тратилось не меньше шести минут. Мы двигались до тех пор, пока было достаточно ясно или светло, чтобы, устанавливая флаг, можно было видеть предыдущий.

Каждые сутки распределялись примерно следующим образом: Этот твердый распорядок нарушался только остановками для астрономических наблюдений или не погодой. Так до 28 августа мы двигались по белому однообразному плато к намеченной точке. Мы все время шли вверх - до высоты около метров над уровнем моря. Поверхность не была гладкой. Достигнув назначенного пункта, мы сгрузили с нарт специальную палатку, множество приборов, пять санных ящиков, содержавших полный рацион для двух человек на пять недель но так как люди не будут двигаться, полных рационов им не понадобитсямешок бобов, горох и чернослив, немного чаю и сто десять литров керосина.

Рили и Линдсею предстояло прожить этими запасами до тех пор, пока не придет первая смена из Базового лагеря, находившегося на расстоянии двух сот двадцати пяти километров пути, отмеченного линией красных флажков. Рили и Линдсей на станции "Ледниковый щит" 28 августа Квинтин Рили записал в дневнике: Джон Раймил, док Бингхем и я задержались на полтора дня, чтобы помочь установить палатку. Она по форме напоминала раскрытый зонтик без ручки и состояла из восьми изогнутых деревянных ребер, обтянутых двойным слоем брезента.

В поперечнике палатка имела 2,7 метра, в вышину под самым куполом - чуть больше сантиметров. В центре купола проходила, напоминая выступающий над верхушкой кончик зонта, короткая медная трубка, служившая для вентиляции. Ни двери, ни окна не. Для сообщения с внешним миром служил шестиметровый туннель, доходивший до пола палатки. Теоретически это был наилучший тип входа, так как холодный воздух, который тяжелее теплого, мог бы проникать из туннеля в палатку только по мере необходимости, когда вы открывали вентилятор.

Установив палатку и вырыв туннель, мы устроили торжественный обед впрочем, только из продуктов санного рациона в помещении станции, впоследствии получившей название "Ледниковый щит". На следующее утро - я снова цитирую Рили - "Все позавтракали вместе, после чего начались приготовления к отъезду Джеми, Раймила и Бингхема.

Партия поспешно покинула станцию около четырех часов дня. Становилось холодно, так что Мартин и я вернулись в палатку и выпили по чашке какао. Мы немного прибрали снаружи и разложили свои вещи внутри. После ужина Мартин и я сыграли партию в шахматы, и он придумал очень красивый мат. В моем дневнике в этот вечер была сделана запись: Это расстояние отделяло уже Мартина и Квинтина от какого бы то ни было общества. Они остались на станции, чтобы каждые три часа производить метеорологические наблюдения, но в своем рассказе я уделяю больше внимания тому, как они ладили друг с другом и какой образ жизни вели.

Они сильно отличались по своему прошлому и по интересам. Мартин называл себя не совсем правильно типичным солдатом. Он побывал в Индии и в Африке, ему приходилось стрелять крупного зверя, а на родине он развлекался охотой и проводил праздники в поместье.

В личных привычках он был склонен к небрежности и вечно что-нибудь терял. Квинтин учился в Кембридже, где был рулевым на гоночной яхте. Единственным видом спорта, о котором он разговаривал, являлся парусный.

  • Ледниковый щит и люди на нем

Другими главными темами служили, насколько я помню, религия и его семья. Он был ревностным, догматичным католиком и мог без конца рассказывать о своем доме на острове Джерси, где его отец, Этелстан Рили, жил в замке Трините.

В личных привычках он имел склонность к суетливости и педантичности. Больше, чем кто-либо из нас, Квинтин заботился о комфорте. Он привез с собой на Ледниковый щит резиновую грелку. Вынужденные экономить топливо, мы по дороге варили утром овсянку на воде из грелки. Ничто не выводит его из равновесия, и он самый добродушный человек из всех, с кем мне приходилось встречаться. Поистине великолепный партнер для такой игры". Позже Мартин Линдсей писал свой дневник он уничтожил, и я цитирую по книге "Те дни в Гренландии": Это тем более удивительно, что и по темпераменту, и по вкусам мы в сущности не имели ничего общего.

И хотя дни, проведенные вместе на Ледниковом щите, уничтожили всякие преграды между нами, так что мы буквально все знали друг о друге, впоследствии, как это ни странно, подобная близость никогда больше не восстанавливалась".

Когда оглядываешься на прошлое, это вовсе не кажется странным. Как ни отличались в других отношениях их темпераменты, оба они принадлежали к типу людей, готовых на Добровольные жертвы. Это снова проявилось во время войны. Они питали одинаковую склонность к тому, что им приходилось делать.

В тех примитивных условиях они смотрели на вещи совершенно одинаково, чего никогда не наблюдается у двух человек, как бы много общего между ними ни было, в полнокровной разнообразной жизни на родине. Если бы они теперь вернулись на Ледниковый щит, они снова без всякого насилия над собой зажили бы одними и теми же интересами, развлекая друг друга воспоминаниями о своей жизнина родине и рассказывая о себе, как о посторонних людях из иного мира.

Кроме обязанностей по наблюдению за погодой, их интересовало и создание уюта в своем жилье. Как вы увидите, примеры этого инстинктивного стремления к порядку в своем доме часто попадаются на страницах дневников. Так, Квинтин и Мартин "немного прибрали", едва лишь остались одни. Каждый житель станции "Ледниковый щит" старался наводить и поддерживать по возможности такую чистоту, чтобы сменная партия это оценила.

И все же первая запись каждой новой смены после того, как она была предоставлена самой себе, гласила: Мартин и Квинтин имели обширное поле деятельности для усовершенствований, так как мы помогли им только поставить палатку.

Но у них нашлось время позаботиться также о нравственных потребностях и о комфорте. Я повесил распятие над моим спальным мешком, а снаружи мы водрузили британский флаг; так у нас появились и христианская, и национальная эмблемы. Мартин вырыл превосходную ледяную уборную. Глубокая яма, а снег из нее даст прекрасную защиту от ветра.

Над ямой он поставил нарты, так что получилось сиденье. Мы с трудом выбрались, так как вчерашний снег завалил туннель. Провозились все утро, разгребая сугробы. Сегодня утром в палатке масса инея. День прекрасный, голубое небо и солнце Сидел около палатки и читал книгу Днем приступили к постройке снежного дома над л. Сегодня мы отдыхали и дом не строили. Весь день шел снег, но не сильный Кажется совсем тепло, М жаловался даже, что ночью в доме было слишком жарко.

Забавно, как меняется ощущение холода. Теперь такую температуру мы считаем сравнительно теплой, но все же утром было приятно не видеть на подушке инея от своего дыхания.

Партию в шахматы выиграл. Утром и днем оба копали Со дня на день ждем Раймила и Лемона с радиостанцией. Решили построить снежный дом на случай, если нашим преемникам придется переселиться, так как в па латке им покажется слишком холодно. Строим его бок о бок с палаткой, и туннель будет общий. Мы будем и дальше засыпать палатку снегом, чтобы попытаться ее отеплить. Утром продолжали строить снежный дом. Днем читали, а затем обсуждали планы ухода со станции, если в течение ближайших двух недель никто не появится.

Мы можем пробыть здесь еще около трех недель, и тогда у нас останется продуктов на десять дней, чтобы на скромном рационе добраться до Базового лагеря; но я уверен, что в этом не окажется надобности".

Мартин Линдсей подробней останавливается на разговоре об уходе: Предполагалось, что каждая сменная партия, отправлявшаяся на нартах, захватит с собой нужное количество продовольствия. Какой бы то ни было риск устранялся, так как само собой подразумевалось, что в том случае, если когда-либо смена пропустит все сроки и не явится, гарнизон станции спустит флаг и отступит с честью.

Итак, подобно последующим жителям станции, Квинтин и я провели много часов, перебирая различные варианты возможной катастрофы с партией, находившейся на пути к нам, и обсуждая, как мы должны будем поступить, когда от последнего ящика с продовольствием останутся только сметки и крошки Ни один из нас не собирался стать мучеником метеорологии, а потому мы решили покинуть станцию, как только продовольствия окажется у нас немного меньше минимально необходимого для обратного пути.

Мы нисколько не сомневались, что нас сменят в назначенный срок; но всегда забавно предусматривать крайние меры, которые, как вы прекрасно знаете, никогда не придется приводить в исполнение".

К числу остальных развлечений относились ежевечерняя игра в шахматы, чтение вслух Оксфордской антологии английской поэзии и чтение про себя книг из маленькой библиотеки, пополнявшейся с прибытием каждой смены.

У Рили и Линдсея имелся постоянный набор шуток. Когда снег соскальзывал с брезентового купола палатки, говорилось: Рили пытался также произвести ряд кулинарных опытов. Но, имея в качестве составных частей только горох, чернослив и санные рационы, он с грустью должен был признать, что возиться не имело никакого смысла. Впрочем, у них было гораздо меньше свободного времени, чем можно предположить. Каждые три часа от семи утра до десяти вечера один из них одевался если только он не работал в это время снаруживыползал через туннель, обходил приборы, а затем вползал обратно в палатку и стряхивал снег с одежды.

Линдсей писал, что хуже всего было снимать показания приборов в 7 часов утра. При заходе солнца небо на западе медленно окрашивалось в самые невероятные разнообразные цвета, образуя великолепные контрасты розового, бледно-голубого и оранжевого, пурпурного и золотого.

Это не походило на короткий закат в тропиках, где краски сразу тускнеют и переход к ночи кажется мгновенным. Здесь с наступлением сумерек солнце медлит, как бы не решаясь закатиться и лишить эту пустынную страну одного из немногих утешений; и долго еще вдали на горизонте виднеется ярко-розовая полоса, отражающаяся в облаках на небе.

Тишину нарушает только хлопанье флага под порывами ветра и иногда вздох снега, переносящегося с места на место по ледяной поверхности. Десять часов вечера также имеют свое очарование в красоте северного сияния - переливах мерцающих копий, сомкнутым строем вертикально стоящих в небе". Кроме наблюдений, приходилось заниматься домашней работой - готовкой пищи, починками и мелкой стиркой, отбрасыванием сугробов и постройкой второго снежного дома, который должен был служить запасным жилищем и по своему проекту представлял собой нечто необычное.

Закончили второй ярус снежного дома, хотя кладка над стенным шкафом представила некоторое затруднение. Я наткнулся на плохой пласт снега, и выруб ленные мною пять плит все развалились Для строительства снежного дома день неударный. Глыбы не вырубались как следует, и мы не могли при ступить к третьему ярусу… Никаких признаков Лемона и Раймила. Вечером чудеснейшее сияние; оно охватывало буквально все небо. Нам удалось преодолеть затруднения со снежным домом и закончить третий ярус.

Конечно, подлинной причиной трудностей оказался шкаф Мартина. Не думаю, чтобы Стефанссон или эскимосы строили снежные дома со стенными шкафами. Но мы строим, и теперь все, по-видимому, в порядке. Изумительно, как мало мы теперь едим. Тарелка овсянки на первый завтрак, полгалеты с маслом и не много шоколаду на второй завтрак, полгалеты с маслом к чаю.

На обед немного гороха и тарелка - весьма тощего, впрочем, - пеммикана, через день с черносливом и, конечно, рыбий жир. И мы чувствовали себя вполне сытыми Вечером две партии в шахматы, обе выиграл. В обеих партиях М. Почти весь день шел снег, и мы сидели дома. Большую часть дня мы расчищали двор Починил несколько пар обуви.

Джино и Джеми спали в снежном доме. К нашей радости, Джино одобрил оба дома". Зима наступает внезапно Эти встречи на станции "Ледниковый щит" заставляли забывать утомительность, холод, скуку и все усиливавшееся напряжение путешествия.

Оно не доставляло нам никакого удовольствия. Когда мы добирались до станции, происходила вспышка Дружеских чувств, начинались разговоры и специальная стряпня, и опять разговоры, курение табака и пение - жизнь кипела ключом на нескольких квадратных метрах безжизненного Ледникового щита.

Так продолжалось день или два, а за тем мы отправлялись в различные маршруты и ничего не знали о том, что происходило с остальными. Отойдя на три кило-метра, мы чувствовали себя столь же далекими от товарищей, словно нас разделяли триста километров. Линдсея и Рили вопреки их ожиданиям сменили не Раймил и Лемон с радиопередатчиком. Никто не был этим удивлен. Планы Джино менялись по мере выяснения неизвестных прежде обстоятельств.

Вернувшись, Раймил, Бингхем и я сообщили о том, что путешествие оказалось сравнительно нетрудным, но тем не менее наш отчет заронил в нем опасения за будущее. С радиосвязью можно подождать: Итак, трое "опытных" участников первого путешествия возвратились, каждый во главе особого подразделения. Джон Раймил в паре с Фредди Чепменом вез запасы. Эффективными назывались те грузы, которые могли быть оставлены в месте назначения, в противоположность тем, что расходовались во время пути туда и.

Я ехал с Джино Уоткинсом, хотевшим посмотреть, как обстоят дела на станции, прежде чем мы отправимся в путешествие на юг. Весь состав экспедиции не собирался вместе с тех пор, когда "Квест" входил в фьорд Базовый, и не соберется до будущего лета. Но здесь в палатке на станции "Ледниковый щит" находилась половина партии. Представился случай не только поболтать, поесть, покурить и попеть, но и обсудить дальнейшие планы.

Джино сказал, что Чепмен, к этому времени уже проехавший на собаках двести двадцать пять километров, после воз вращения в Базовый лагерь как можно скорее организует и поведет на станцию "Ледниковый щит" новую партию.

В Базовом лагере теперь было много народа - все остальные участники экспедиции. Хемптон и Стефенсон составят следующую смену на станции. Лемон приедет, чтобы установить передатчик и научить обращаться с ним, а затем вернется.

Кроме них, должна быть снаряжена грузовая партия из возможно большего числа участников для доставки запасов. Приняв эти решения, мы расстались, проведя вместе две ночи и день.

Привожу выдержки из дневника дока Бингхема, начиная со следующего после отъезда партии Чепмена дня. Встали довольно рано и сварили завтрак для Уоткинса и Скотта, занимавшихся увязыванием груза на нартах. Посмотрели, как они отправились в путь, и вот мы остались одни. Сразу же взялись за генеральную уборку палатки. Это отняло много времени. Из продуктовых ящиков устроили два дивана В пустые сложили всю нашу одежду и утварь. Лежать на диванах гораздо теплее.

Надеемся завтра убрать двор. Морозный, но прекрасный день. Наблюдения надоедают, но если бы не они, зачем находились бы мы здесь? Делал наблюдения в семь часов, но потом снова лег в постель. После завтрака привели в порядок весь двор и перенесли запасы в снежный дом. Затем принялись вырубать снежные плиты, что вначале давалось с трудом.

После второго завтрака я приступил к постройке снежного дома вокруг большой палатки. До сих пор все старания были тщетны, но это могло бы значительно прибавить уюта Взяли восемнадцатилитровый бидон из-под керосина и срезали верхушку.

Вырезали также квадратное окошко внизу в боковой стенке. Внутри поставили вверх дном металлическую банку из-под сахара, предварительно сделав круглую дыру в ее дне и в стенке, обращенной к окошку в большом бидоне. Затем смастерили трубу, использовав картонные коробки из-под бутылок с лимонным соком, и прикрепили ее к окошку в бидоне, опустив другой конец в туннель. Поставили лампу на банку из-под сахара и зажгли. С четырех до семи наше приспособление работало, но стряпни оно не выдержало, и мы снова вернулись к свече Весь день лежали в палатке, так как разыгрался ураган и шел снег.

Воздух в палатке значительно лучше, и лампа чувствует себя хорошо. Температура поднялась до нуля. Начал письмо матери; оно, вероятно, будет длинное и попадет к ней, может быть, лишь через год. Очень хотелось бы знать, что имеется для меня в почте, уже полученной теперь в Базовом лагере. После второго завтрака клали крышу над входом, так что наш туннель стал значительно длиннее, и крытая часть достаточно глубока, чтобы можно было стоять выпрямившись. Продолжали расчищать двор и строить стену.

Лампа работала хорошо, и по вечерам мы читали с полным комфортом. Теперь вечерами, очень уютно, и мы с удовольствием думаем о будущем. Сегодня утром закончили снежный дом. Затем принялись соскребать лед и иней с нижней части палатки После того как мы вытрясли оленьи шкуры, палатка кажется значительно более уютной и чистой.

Продолжали расчищать двор и строить стену Теперь всюду порядок, и мне хотелось бы, чтобы станция была в таком же состоянии, когда прибудет сменная партия. Устроили грандиозное мытье и подстригли бороды. Ждем сменную партию примерно через десять дней.

Сделал еще приписку к письму матери. По случаю воскресенья отдыхали. Там нет растений, которые увядали бы и теряли листву или же пускали побеги и цвели.

Поэтому нет никаких признаков, отличающих осень или весну. Имеется только относительно мягкое время года и холодное. Холод причиняет различные неудобства. Он разукрашивает палатку инеем, как только погаснет примус. Нередко, когда вы просыпаетесь, ваши волосы оказываются примерзшими к брезенту, а пальцы прилипают к кастрюлям, когда вы впервые дотрагиваетесь до них по утрам.